Самоличность отшедшего, медиуму не известного, доказанная сообщениями, написанными его прижизненном почерком III. Самоличность отшедшего, медиуму не известного, доказанная сообщениями, написанными его прижизненном почерком.
    Я склонен думать, что это доказательство даже берет верх над фактами первой рубрики. Как доказательство почерк столь же характеристичен, как и речь; но для цели, которую мы преследуем, язык сообщения должен быть неизвестен медиуму; сверх того, если оно не письменное, то документальное доказательство отсутствует; большею же частью эти сообщения на неизвестном медиуму языке передаются устно, живою речью, в чем, правда, и заключается их ценность. В этой же рубрике мы имеем доказательство самоличности не менее убедительное, но представляющее еще и то преимущество, что оно может быть дано на родном языке медиума; сверх того, оно является вещественным, пребывающим документом, всегда доступным для критики; и, наконец, что особенно важно, оно может быть получено и в присутствии заинтересованного лица, ибо я отрицаю, чтобы почерк отшедшего, медиуму неизвестного, благодаря только одному присутствию лица, знавшего отшедшего, мог быть воспроизведен вполне тождественно деятельностью сомнамбулического сознания медиума. Я утверждаю это по следующим причинам: во-первых, мы можем узнавать почерки знакомых нам лиц, но мы не можем воспроизводить их на память, если бы даже и хотели, и, во-вторых, если б данное сообщение воспроизводило только фразу, которая была бы у нас на уме вместе с представлением знакомого почерка, то еще можно было бы сказать, что фраза была воспроизведена механически, вместе с почерком, посредством передачи мысли. Но, как известно, сообщения имеют свое собственное содержание и свою собственную фразеологию. Я не говорю, разумеется, о нескольких отдельных словах или о подписях имен, представляющих facsimile почерка, их авторов, что всегда может дать повод к оспариванию; я говорю о сообщениях более или менее длинных или частых, полученных от того же отшедшего лица и писанных его почерком. Это доказательство, по-моему, должно быть признано совершенно убедительным, ибо почерк всегда был признаваем как неоспоримое доказательство личности - ее верным и постоянным выражением. Это фотографический портрет своего рода (см. сказанное выше о графологии и об изменениях почерка в гипнотических персонификациях. Глава III, рубрика III). А что касается возможности писать чужим почерком, то здесь должна быть прилагаема та же аргументация, как и относительно возможности говорить на языке, которого не знаешь (см. глава III, рубрика VI).
    Сообщения, писанные почерком, принадлежавшим отшедшему, упоминаются тут и там в медиумической феноменологии. Но вообще они редки; подробное описание почерка отсутствует, и приходится полагаться на слова тех, к коим относятся сообщения; будучи большей частью интимного характера, они, естественно, не предаются гласности; кроме того, чтоб быть документальным доказательством тождества почерка, они должны бы были быть напечатаны вместе с facsimile почерка данного лица до и после его смерти; но очень редко заботятся о том, чтобы представить такое доказательство, которое вдобавок и обходится недешево. Тем не менее эти доказательства или необходимые подробности иногда и были представляемы, и о них-то я и буду теперь говорить.
    Первое место среди сообщений этого рода принадлежит, бесспорно, тем, кои были получены банкиром Ливермором от имени его отшедшей жены Эстеллы на многочисленных его сеансах с Кэт Фокс, в течение нескольких лет подряд - с 1861 по 1866 год. Ниже, в рубрике V, читатель найдет все необходимые подробности об этих замечательных сеансах, из коих приведу здесь только относящиеся до сообщений. Их было получено до сотни, они писались на карточках, которые Ливермор помечал и приносил с собою; они все были написаны не рукою медиума (обе руки которого Ливермор держал в своих в течение всего сеанса), но непосредственно рукою самой Эстеллы, и даже иногда на глазах у Ливермора при спиритическом свете, позволявшем ему вполне узнавать не только руку, но и всю фигуру писавшей. Почерк этих сообщений - совершенный facsimile прижизненного почерка Эстеллы. В письме м-ра Ливермора к м-ру Кольману (познакомившемуся с ним в Америке) мы читаем: «Мы теперь дошли до тог_о, что письма пишутся с пометкою числа. Первое из них, помеченное: «Пятница 3 мая 1861 года», было написано очень старательно и правильно, и тождество почерка жены моей было вполне доказано сличением всех мелких деталей. Слог, почерк и характер этих писем служат для меня положительными доказательствами самоличности писавшей, если даже и не принимать во внимание полученные другие, еще более убедительные». Далее, в другом письме, м-р Ливермор говорит: «Ее самоличность установлена выше всякого сомнения. Во-первых, ее наружностью; во-вторых, ее почерком; в-третьих, умственной индивидуальностью, не говоря уже о многих других доказательствах, вполне достаточных в обыкновенных случаях, но из коих, однако, я не одним не удовольствовался, принимая их только в качестве подтверждений». М-р Ливермор, посылая м-ру Кольману некоторые из этих подлинных сообщений, приложил к ним и образцы прижизненного почерка Эстеллы для сличения; и м-р Кольман нашел посмертные сообщения совершенно сходными с земным почерком миссис Ливермор (В. Coleman. «Spiritualism in America». London, 1861, p. 30, 33, 35). Два facsimile подобных сообщений находятся в этой брошюре м-ра Кольмана, а также «Spiritual magazine» 1861 года, где статья м-ра Кольмана первоначально появилась. Имеющие у себя письма Кэт Фокс могут убедиться, что ее почерк даже нисколько не напоминает почерка сообщений Эстеллы.
    Кроме этого умственного и вещественного доказательства, мы имеем еще и другое, а именно что некоторые сообщения Эстеллы писаны по-французски, па языке, совершенно неизвестном медиуму. Вот свидетельство самого м-ра Ливермора: «Карточка, которую я принес с собой, была взята из моей руки и несколько спустя возвращена мне видимым образом: на ней я нашел сообщение, превосходно написанное правильным французским языком, с чисто французскими оборотами, ни единое слово которого не было понято мисс Фокс, ибо язык этот был ей совершенно чужд» (Оуэн «Debatable land». London, 1871, p. 390). А в письме м-ра Ливерморак Кольману я нахожу следующее: «В последнее время получилось еще несколько карточек, исписанных по-французски. Моя жена отлично владела этим языком и писала и говорила на нем, тогда как для мисс Фокс и то и другое было недоступно» («Spiritualism in America», p. 34).
    Итак, мы имеем здесь двойное доказательство самоличности: оно установлено не только почерком, совершенно сходным с земным почерком отшедшего, но и языком, медиуму неизвестным. Случай этот из самых драгоценных и представляет, на мой взгляд, абсолютное доказательство самоличности.
    Опубликованные facsimile этого рода очень немногочисленны. Есть книга, озаглавленная «Двенадцать посланий от духа Джона Адамса к своему другу Иосии Брейгаму через Иосифа Стайльса, медиума» («Twelve messages from the spirit of John Quincy Adams to his friend Josiah Brigham through Joseph D. Stiles, medium»), напечатанная в 1859 году. К предисловию приложены facsimile почерка Адамса и его матери до и после их смерти, представляющие поразительное сходство; тут же приложен и facsimile нормального почерка медиума. Мы находим в «Спиритуалисте» (1881, т. III, с. 111) заметку об этом издании, подписанную Эмметом Кольманом, который, как известно, далеко не снисходительный критик; он приходит к следующему заключению: «Книга эта единственная в спиритической культуре и, по-моему, содержит в себе вполне решающие доказательства самоличности автора этих сообщений - внутренние и внешние доказательства одинаково вески».
    В журнале «Spiritual Record» (1884, p. 554-555) нахожу facsimile сообщения, полученного доктором Никольсом от имени отшедшей дочери своей Уилли, написанного непосредственным письмом между двух грифельных досок. Оно совершенно тождественно с приложенным образцом прижизненного почерка Уилли и не имеет никакого сходства с почерком медиума Эглинтона, образчик тут же приложен. Другой facsimile сообщения от Уилли находится в том же журнале (1883, р. 131). Вот все, что я нахожу в настоящее время в своем указателе по части подобных facsimile.
    С того времени, как способ непосредственного писания был упрощен и облегчен употреблением грифельных досок, это явление, окрещенное именем психографии, сделалось довольно заурядным, и случаи тождества почерков стали упоминаться гораздо чаще, только их facsimile как оправдательные документы отсутствуют. Для примера я приведу здесь случай, который содержит в себе не только доказательства внешние (почерк), но и внутренние, вполне характеристичные. Вот факт, который м-р Дж.Дж. Оуэн обнародовал в «Religio-Philosophical Journal» (от 27 июля 1884 года) и который я заимствую из «Light» (1885, р. 35) где он был воспроизведен. Я привожу его собственными словами Оуэна с некоторыми выпусками.
    «Двенадцать лет тому назад в числе моих близких друзей был один известный сенатор Калифорнии, вместе с тем и собственник банкирской фирмы в Сан-Хозе. Доктор Нокс был глубокий мыслитель, завзятый материалист... Страдая медленно развивавшеюся болезнью легких, он чувствовал постепенное приближение конца своих дней и часто откровенно говорил об ожидавшем его вечном покое с его вечным забвением, но смерти он нисколько не боялся. Однажды я сказал ему: «Доктор, уговоримся: если вы там очутитесь в живых, то буде окажется возможным, вы дадите мне весть о себе в следующих кратких словах: «Я все-таки жив». Он серьезно обещал мне это... Когда он умер, я нетерпеливо желал получить от него какое-либо известие; я стал особенно желать этого, думать об этом, когда к нам однажды приехал из восточных штатов медиум для материализации, честность которого была для меня вне всякого сомнения. Этот медиум сказал мне, что через него иногда даются доказательства самоличности и, предложил мне сделать подобный опыт... Я вычистил грифельную доску и прижал ее к столешнице снизу1.
    Медиум положил одну руку на мою под столом, а другую на верхнюю сторону столешницы... Мы услыхали звук писания, и я нашел на доске следующие строки:
    «Друг Дрэн, факты, которые природа являет перед нами, не терпят сопротивления, и философ, мнящий быть мудрым, часто борется с одним из них, подрывающим его излюбленные теории и затем повергающим его в целое море сомнений и колебаний. Не совсем так было со мною, ибо хотя мои убеждения относительно будущей жизни и были беспощадно опрокинуты, но я должен признаться, что мое разочарование было для меня приятно, и я рад, что могу сказать вам, друг мой: «Я все-таки жив».
    Ваш по-прежнему, Уильям Нокс».

    Следует заметить, что этот медиум приехал в Калифорнию только три года спустя по смерти моего друга, что он никогда его не знал и, наконец, что почерк его сообщения на доске был настолько тождествен с его земным почерком, что был признан за его собственный и в том банке, где он был председателем».
    Если бы тут не было тождества почерка, то мы могли бы объяснить этот случай, как и тысячи других, передачей мыслей; но характер почерка налагает на него печать самоличности.
    Из сообщений, полученных тем же способом, но в большом количестве в продолжение долгого времени и все от одной и той же личности, мне известен только замечательный случай миссис Мэри Берчет, рассказанный ею самою в «Light» (1884, р. 471 и 1886, р. 322-425). В продолжение двух лет она получила до пятидесяти сообщение почерком близкого ей друга, утраченного ею в 1883 году. На земле он так же, как и Нокс, «нисколько не верил в возможность будущей жизни»; вот почему во втором сообщении он и говорит: «Это такое же откровение для меня, как и для вас, ибо вы знаете, как сильно я противился всякой вере в возможность пакибытия». До поездки моей в Лондон в 1886 году я обратился к миссис Берчет письменно с различными вопросами, и она была так обязательна, что прислала мне следующие ответы, в коих содержатся подробности, большею частью не находящиеся в ее напечатанных статьях.

    «The Hall, Bushey, Herts (England).
    20 мая 1886 года.
    М.г.! К сожалению, не могу исполнить вашей просьбы, послать вам образцы прижизненного и посмертного почерков моего друга, так как его письма ко мне, будучи самого интимного характера, для меня святы, и, кроме того, он неоднократно просил меня никому их не показывать... Но я с удовольствием отвечу на ваши другие вопросы. 1) Относительно почерка моего друга. Я получила до этого дня тридцать четыре письма от него через медиума Эглинтона; первые два на грифельных досках, все прочие на бумаге. Одно из них было написано на листе почтовой бумаги, которую я по углам приклеила к своей собственной грифельной доске так, чтобы ее легко можно было снять (см. «Light», 1884, р. 472). Хотя почерк первых двух или трех полученных мною писем и очень походил на почерк моего друга и хотя слог и способ выражения были совершенно его собственные, я в то же время находила в них некоторое сходство и с почерком Эрнеста, одного из руководителей медиума, что немало меня озадачивало... Это небольшое сходство постепенно исчезало, пока наконец не осталось от него ни малейшего следа, и почерк был настолько тождествен с прижизненным почерком моего друга, насколько писанное карандашом может походить на писанное пером. Друг мой был родом австриец, и почерк его, замечательно красивый и мелкий, носит на себе явную печать своего немецкого происхождения... 2) Все эти письма, за исключением одного, написаны по-английски, хотя нередко содержат немецкие цитаты. Будучи на земле, он также часто писал мне по-английски. Перед Рождеством 1884 года, к великому своему удивлению, я получила сообщение по-немецки готическим почерком, слог которого безукоризнен...2
    Несколько затрудняясь чтением моего немецкого письма, так как в то время я плохо знала по-немецки, я сказала, что очень была бы рада получить несколько строчек на своем родном языке. Эглинтон любезно вызвался попробовать, а так как лист бумаги был исписан только с одной стороны, то он перевернул его на доске, которую мы держали обычным способом; после некоторого времени я опять услыхала звук писания и получила несколько слов по-английски, как обыкновенно...3
    3) В его-письмах содержится достаточно указаний на его земные дела, чтобы убедить меня в его самоличности, не говоря о других доказательствах, коих было не мало. Вы быть может, читали описание замечательной материализации в сочинении Фармера «Между двух миров, очерк жизни Эглинтона» (Лондон, 1886, с. 167)? Оно было сообщено мною...4
    В одном из его первых писем я получила, между прочим, одно поразительное доказательство: он случайно упомянул название одного местечка в Германии, и я вспомнила, он говорил мне, что был там однажды. Название это очень оригинальное, и я никогда не слыхала его ни до, ни после. Сидя однажды за медиумическим писанием - с прошедшей осени я развила в себе способность, правда, очень слабую, к автоматическому письму, - я намекнула на это обстоятельство и спросила своего друга, не может ли он написать моей рукой название страны, где находится это местечко. Я старалась быть мысленно совершенно пассивной, чтобы не повлиять на ответ, но ожидала, что напишется Австрия либо Богемия. К моему удивлению, медленно написалось название города, и только тогда я вспомнила, что в упомянутом разговоре, моем с ним, на мое замечание об оригинальности названия этого местечка он ответил, что оно находится возле города Д. Я всегда смотрела на этот случай как на весьма замечательное доказательство, хотя сам по себе он довольно ничтожен...5 Примите... и пр.
    Мэри Берчет».

    Мне остается прибавить, что, находясь в 1886 году в Лондоне, я не упустил случая познакомиться с миссис Берчет; она, разумеется, подтвердила вышеописанное и показала мне образцы почерка своего друга, не дозволив мне, однако же, читать эти письма, так что я не имел возможности тщательно и подробно рассмотреть оба почерка; я мог только хорошенько сличить способ писания частицы «The», который оказался одинаковым; что касается остального, я могу только констатировать общее сходство обоих почерков; но сходство не есть тождество, и, кроме того, писание карандашом всегда несколько отличается от писания пером.
    Вот другой случай, в котором за недостатком facsimile мы имеем, по крайней мере, несколько точных подробностей относительно формы некоторых букв, что доказывает, что сличение почерков было сделано самым тщательным образом. Все подробности этого случая можно найти в «Light» (1884, р. 397). Передаю его вкратце: Г. Смарт, автор статьи, пребывая в Мельбурне, в Австралии, жил у м-ра Спригса, весьма известного медиума, и спал с ним на одной кровати. 27 марта 1884 года, когда они оба легли спать, г. Смарт заметил, что его приятель немедленно впал в транс. После некоторых переговоров посредством стуков было сказано, что «пишут и чтоб через десять минут посмотрели». Вскоре после того медиум пришел в себя, зажгли свечку, и г. Смарт нашел на столе, стоявшем недалеко от кровати, сообщение от имени своей матери, только что умершей в феврале месяце, писанное пером на листе бумаги. Вот его содержание:
    «Милый Альфред, Гарриета писала тебе и сообщила, что я покинула землю. Я рада была перейти. Я счастлива: «Я скоро приду опять. Скажи Гарриете, что я была. Господь с тобою. Твоя любящая мать».
    Вот что говорит г. Смарт о почерке: «Я тщательно сравнивал почерк полученного таким образом сообщения с почерком прижизненных писем моей матери букву за буквой и слово за словом. Помимо общего сходства, которое для всякого очевидно с первого же взгляда, есть в почерке букв, слов и фраз, встречающихся как в подлинных письмах, так и в данном сообщении, полное тождество. И тут и там постоянно встречается старинная форма буквы г; та же привычка (очень редкая) начинать слово «affectionate» (любящая) с большой буквы; писать первое/в этом слове с нижним хвостом, повернутым влево, а не вправо, по обыкновению, и, что особенно доказательно, видна та же привычка (происшедшая во время земной жизни от слабости правой руки вследствие разрыва мышц) выводить почти каждую букву отдельно вместо того, чтоб писать их, по обыкновению, слитно, не говоря о многих других пунктах сходства, очевидных для глаза, но не поддающихся описанию. Что касается слога сообщения, то видна та же привычка, свойственная ей и при жизни, выражаться кратко, без лишних слов».
    Редактор журнал «Harbinger of Light» («Вестник Света»), издающегося в Мельбурне, где первоначально появилась статья г. Смарта, замечает со своей стороны: «Мы видели помянутое сообщение и тщательно сличали его с несколькими письмами миссис Смарт. Почерк идентичен, и все особенности в писании букв повторяются и в посмертном сообщении».
    Слабая сторона этого случая с точки зрения подделки состоит в том, что г. Смарт был очень дружен с медиумом, который поэтому мог иметь в руках письма матери г. Смарта и т.д.
    Абсолютным доказательством для сообщений тождественным почерком было бы получение подобного сообщения в отсутствие лиц, знавших почерк покойного. Я не нахожу в моем указателе случаев, где целое сообщение подобного рода было бы получено в сказанных условиях; но я знаю некоторые, где почерк сообщения имел, по крайней мере в некоторых буквах, полное тождество с почерком отшедшего. Я могу привести подобный случай из личного опыта и расскажу его подробно.
    В продолжение двух или трех лет я имел обыкновение от времени до времени иметь совершенно интимные сеансы вдвоем с женой (она же была и медиумом), и только иногда с участием проф. Бутлерова. Я уже упоминал о них выше. Вначале мы употребляли планшетку; но вскоре мы ее бросили, и мне довольно было положить руку на правую руку жены, державшей карандаш, чтоб минут через 10-15 она заснула; а немного спустя ее рука начинала писать. Я никогда не делал никакого вызова, не выражал никакой просьбы, я просто ждал, что выйдет. Смотря по написанному, я ставил вопросы, карандаш отвечал, и беседа продолжалась, пока он не выпадал из руки. Осень 1872 года была для меня особенно тяжкой; возвращаясь в Петербург из Уфы, я едва не утонул на Каме вследствие столкновения пароходов; это было ночью, и 15 минут спустя после столкновения пароход, на котором я ехал, был уже под водою. К счастью, я был один. Едва вернувшись в Петербург, я узнал, что дом, в котором жил мой старик-отец в своей деревне, в Пензенской губернии, сгорел вместе с семейным архивом и прекрасной библиотекой, которую отец и я собирали в продолжение полувека. Через несколько дней мне предстояло опять уехать, чтобы повидать отца и помочь ему в этом затруднительном положении. Перед отъездом моим из Петербурга мне вздумалось устроить сеанс; думалось: не получится ли чего-нибудь, относящегося до предстоящего мне путешествия. Вместо этого, как только жена заснула, вот что было написано почерком твердым и крупным, не походившим на обыкновенный почерк жены:
    «.Скорблю о пастве своей, болею о пей с богопаречеппым сыном моим, ищущим путей Господних».
    Иерей Николай».
    Я ничего не понял из этого сообщения - к чему и от кого оно могло быть - и просил разъяснения; тут было написано:
    «Напрасно, государь мой, вы мыслите об упреждении; оное было немыслимо, ибо могло бы послужить к отвращению случившегося; отвратить же опое было невозможно; оное предначертано было благим провидением ради души... нуждающейся во молитве многой!..».
    На сделанный мною вопрос о поездке, было отвечено:
    «Жертва ваша велика есть, но неизбежна».
    Когда жена пришла в себя, мы стали разбирать написанное, от кого бы оно могло исходить? И пришли к заключению, что иерей Николай не кто иной, как покойный тесть священника с. Репьевки, где отец постоянно проживал; а так как имя жены нашего настоящего приходского священника - Ольга Николаевна и мы знали, что она была дочерью бывшего репьевского священника, передавшего, как это водится, место зятю, - то естественно было заключить, что упомянутое сообщение получено от него; теперь становилось понятным, почему он называл своего приемника «богонареченным сыном»; он же был и духовником отца моего. Что же касается до слов «скорблю о пастве моей» и до всего остального в сообщении, то смысл его совершенно интимный и распространяться о нем я не могу, но для нас он был совершенно ясен. Слова «напрасно вы мыслите об упреждении» относились, вероятно, к высказанной мною когда-то мысли, что в данном случае, где был не просто пожар, а поджог, т.е. явный умысел, могло бы, пожалуй, быть и какое-нибудь предупреждение из невидимого мира.
    Это сообщение представляет две особенности: слог его устаревший, семинарский, который теперь не встречается, оно содержит обороты, для нас обоих совершенно невозможные. Кроме того, оно представляет особенности в почерке, которые поразили меня; это была смесь почерка моей жены с посторонним, я находил в нем буквы такой формы, какие жена никогда не писала. Мне любопытно было сличить этот почерк с прижизненным почерком отца Николая. Я знавал его в своей молодости, когда приезжал в деревню на вакации. Он умер в 1862 году, но с 1851 года, найдя себе приемника в зяте, он уже не жил более в Репьевке. Я никогда не видал его почерка, а жена и вовсе не знала его. Когда я обратился к его «богонареченному сыну» с просьбою дать мне несколько писем или какую иную рукопись своего тестя, он не мог найти ничего другого, как страницу старого календаря с пометками покойного отца Николая, которые он вырвал и прислал мне. Уже и эта страница была для меня ценным материалом для сличения почерков. Но только гораздо позднее в 1881 году удалось мне навести справки в церковных архивах, где я нашел целые страницы, исписанные рукою отца Николая. Сличая его почерк с нашим сообщением, я нашел следующее.
    В сообщении буква л всюду написана как греческая буква.
    В рукописях отца Николая эта буква пишется двояко - то как л, то как λ. На одном листе ведомости об умерших в приходе я нашел 35 подписей иерея Николая, из коих 8 написаны с буквою л, а 27 с греческой λ.
    Жена же моя никогда не писала этой буквы как греческую . В сообщении буква д всюду написана по-старинному? хвостом вниз.
    В рукописях я нахожу эту букву также в двух видах, но только форма д попадается изредка, а употребляется почти всегда форма д хвостом вниз. Передо мною страница рукописи в лист, на которой форма д кверху встречается три раза, а форма д книзу - 41 раз.
    Жена же моя никогда не писала этой буквы с хвостом вниз.
    Я умалчиваю о менее резких особенностях; напр., букву б жена моя всегда писала хвостом вверх, а в сообщении она написана постоянно крючком вниз как греческое δ, что согласно с постоянной формой этой буквы в рукописи.
    Откуда же это странное совпадение нескольких букв? Надо объяснить это сколько-нибудь правдоподобно. Не достаточно сказать, что сомнамбулическое сознание медиума, в роли старого священника, писало старинным почерком; употребление формы греческого λ, встречается иногда и в настоящее время, а старинное д писалось обыкновенно как цифра 2; форма же д с хвостом вниз попадается теперь очень редко. Следовательно, вопрос не в подражании какому-нибудь почерку, а в том: зачем формы этих букв в полученном сообщении совпадают именно с теми формами, которые употреблял «иерей Николай»?
    Я нахожу в «Light» (1887, р. 107) в статье «Самодоказательное сообщение», случай, где почерк сообщения также сходствует с прижизненным почерком сообщавшегося только в форме некоторых букв, которые тут и описаны; медиум же этого почерка никогда не видал. Из статьи не видно, было ли получено сообщение в присутствии или в отсутствие лица, знавшего отшедшего и почерк его.


1 Весьма убедительные условия, ибо это обыкновенно проделывает сам медиум .-А. А.
2 Значение этого письма по-немецки соответствует значению письма Эстеллы по-французски. - А.А.
3 Я упоминаю здесь об этом случае, как о хорошем подтверждении подлинности предыдущих сообщений. -А. А.
4 В этом сеансе миссис Б. вполне узнала материализованную фигуру своего друга, голова которого нисколько не была закрыта; миссис Б. видела его очень близко, даже держала его за руку, причем свет был нарочно усилен. -А.А.
5 Я привел здесь и эту подробность из сообщения, полученного миссис Б., как добавочное доказательство подлинности непосредственного письма, получавшегося через Эглинтона и столь упорно отрицаемого Лондонским Обществом психических исследований.