Спиритизм - медиумическое проявление отшедшего человека как дальнейшая ступень анимизма Б. Спиритизм - медиумическое проявление отшедшего человека как дальнейшая ступень анимизма.
    Процент истинно спиритического общения и теперь очень невелик.
    A.J. Davis; «Fountain», p. 187, 219.
    Итак, дело сводится к тому: возможно ли доказать, что распадение тела не посягает на независимость и самостоятельность того, что мы назвали внутренним сознанием, или внутренним существом человека. Требуемое доказательство, по крайнему моему разумению, может быть найдено именно в некоторых явлениях из области медиумизма, которые и будут тогда в настоящем смысле слова явлениями спиритическими.
    О каких же явлениях идет речь?
    Разумеется, говоря вообще, речь идет не о физических явлениях, включая сюда и материализацию, или, во всяком случае, мы должны начать не с этих последних. Вот что я писал пятнадцать лет назад: «Между констатированием факта и его объяснением могут пройти целые века. Предмет этот необъятен и необыкновенно запутан; его изучение представляет трудности, которые ни в какой другой области не находятся. Так, напр., замечательнейшее явление из числа объективных медиумических - явление временного образования человеческой фигуры - нам доказано; но заключить из этого, что мы имеем перед собою явление отшедшего духа - что с первого взгляда представляется заключением самым простым и неоспоримым - и, следовательно, видеть в этом неопровержимое доказательство бессмертия души - это значило бы сделать заключение, которое критическое и более глубокое изучение фактов еще не оправдывает. Выражусь сильнее: чем более мы видим материализации, тем более эта гипотеза отступает назад - для меня, по крайней мере. Итак, если даже после достижения полного развития в том явлении, которое, казалось, должно было все объяснить, мы еще не пришли ни к какому решению этой проблемы, то еще менее имеем мы право многие другие, второстепенные медиумические явления приписывать действию отшедших душ. Поэтому в журнале своем я никогда не высказывался о теории физических медиумических явлений. Я никогда не создавал доктрины, а излагал одни факты, относясь с одинаковым беспристрастием ко всякой критике, стремящейся к истине. Но эти явления составляют только часть, только основу, только грубый фундамент совсем другого разряда медиумических явлений, которые в противоположность первым можно назвать явлениями умственными; они-то и составляют истинную силу и сущность того великого социального и религиозного движения, которое называется современным спиритуализмом» («Psych. Studien», 1878, S. 7-8).
    Поэтому-то я присоединяюсь вполне к воззрению г. Гартмана, когда он говорит, «что спор о содействии духов или об отсутствии такого содействия может быть решен только на основании умственного содержания сообщений, или по крайней мере этим путем можно приблизиться к решению задачи, и что, напротив все физические явления, а также и материализации, непосредственно вызываемые организмом медиума, по самой натуре своей мало пригодны для разрешения этого вопроса» (с. 151). Эти строки, принадлежащие послесловию сочинения г. Гартмана о спиритизме, находятся в противоречии со следующими заключительными словами помянутого сочинения: «Как скоро мы допустим эти три источника познавания (сомнамбулическую гиперэстезию памяти, чтение мыслей и ясновидение) вместе с чувственным восприятием, то уже вообще нельзя представить себе такого мысленного содержания, которое по природе своей не могло бы быть из них почерпнуто» (с. 146). Поэтому мы должны смотреть на слова, приведенные из послесловия, как на поправку, как на последнее мнение, тем более для меня приятное, что оно отвечает на вопрос, который я намеревался поставить г. Гартману и который я формулировал бы следующим образом: допустим, что дух человеческий переживает тело; в чем же состоят доказательства, посредством которых этот факт мог бы быть установлен при соблюдении всех методологических правил, указанных г. Гартманом? Или, приходится нам окончательно признать, что всякая попытка представить подобные доказательства должна рушиться пред «натурализмом» трех источников познавания, указываемых этой методой, - словом, что это доказательство невозможно?
    Теперь же мы оба сошлись на том, что если это доказательство существует, то оно может быть почерпнуто лишь из умственного содержания медиумических явлений. Ниже я покажу, почему даже и явления материализации, без достаточного умственного содержания, не представляют требуемого доказательства.
    Я уже говорил не раз, повторяю и теперь, что изучение умственной стороны медиумических явлений заставляет нас признать прежде всего, что большая часть этих явлений - самые обыкновенные из них - должны быть приписаны бессознательной деятельности самого медиума.
    В предшествующем отделе я вкратце указал, что другая часть этих фактов может быть отнесена к причине внемедиумической (.вне медиума находящейся), но вместе с тем «естественной», земной, исходящей от внетелесного действия других живых лиц (явления анимические).
    В главе III я собрал большое количество таких фактов, которые также заставляют нас допустить для их объяснения причину внемедиумическую. Но в чем же она состоит? Для некоторых из этих фактов можно, пожалуй, пытаться искать объяснения в области анимической, и это, разумеется, прежде всего для явлений физических, о которых тут идет речь; но затруднение в том, что в большей части этих явлений есть также и умственная сторона, которая трудно поддается анимической гипотезе; так, напр., расширяя до крайних пределов внетелесную физическую силу живого человека, можно было бы сказать, что «преследования медиумическими явлениями» (о которых я говорил в рубрике I главы III) были вызваны внетелесными действиями, сознательными или бессознательными, каких-нибудь живых лиц. Логически это объяснение возможно, но оно не имеет достаточно разумного основания. Так, трудно было бы разумно допустить, что преследования, которым подвергались члены семейства Фокс, - преследования, имевшие целью вызвать публичное исследование медиумических явлений, - были результатом анимической мистификации, т.е. исходящей бессознательным образом от человека живого. Кроме того, не надо забывать, что явления происходили постоянно, во всякое время и очень часто по просьбе посетителей; как же тогда объяснить это согласование действия живого, вдали находящегося человека со всеми требованиями данного момента и всею обстановкою той среды, где это анимическое проявление должно совершиться? Для чего во многих других случаях эта просьба о молитве, после которой преследования прекращаются? и пр. и пр. Из этого, однако ж, не следует, чтобы для некоторых случаев таинственных беспорядков («Spuckerei») нельзя было гипотетически предположить, что они были произведены причинами анимическими; мы видим, что анимические явления всегда имеют разумное объяснение в известных отношениях между заинтересованными сторонами; эти самые отношения должны бы были точно так же существовать и в случаях таинственных беспорядков, если б они зависели от той же причины, и тогда настоящий их источник не замедлил бы обнаружиться.
    В рубрике XI той же главы я привел некоторые случаи из разряда физических явлений, а именно приносов на большом расстоянии. Допустив, что внетелесное физическое действие человека безгранично властвует как над пространством, так и над веществом (г. Гартман найдет себя вынужденным дать своей теории именно такое развитие), можно было бы подвести эти физические случаи под рубрику анимизма - ибо их умственное содержание не представляет затруднения. Я упомянул о них в главе III ввиду настоящей теории г. Гартмана, и в особенности в связи с фактами рубрики X - «передачи сообщений на большие расстояния». Если б мы захотели объяснить эти последние также посредством анимической гипотезы, то затруднения были бы уже значительнее. Возьмем случай проф. Гера, передающего сообщение из Кэп-Мэн, возле Нью-Йорка, в Филадельфию посредством спиритоскопа. Опыт длился два с половиной часа; если б в продолжение этого времени проф. Гер находился в трансе, подобно г-ну рубрики XI во время переноса фотографии на большом расстоянии, то можно бы предположить, что все это было анимическим проявлением самого проф. Гера. Но его медиумические способности были ничтожны; никакого анимического явления вообще через него не совершилось; он в транс никогда не впадал и пр. В час дня, находясь в общении с отшедшей сестрою посредством спиритоскопа, он дает ей поручение к д-ру Гурлею в Филадельфию с просьбою доставить ему ответ в три с половиной часа. Давши поручение, он снова садится за спиритоскоп только в три с половиной часа для получения ответа. Кто же в продолжение этого времени действовал в Филадельфии? Требовалось не только передать поручение д-ру Гурлею, но и получить его ответ для дальнейшей передачи проф. Геру. Таким образом, дух его должен был бы проявиться в Филадельфии два раза (посредством спиритоскопа), покуда он находился в Кэп-Мэн в нормальном состоянии; мы не знаем ничего аналогичного в анимизме, что оправдывало бы подобные объяснения. Итак, то не был дух самого Гера, который под именем своей сестры совершил эту операцию, еще менее одна из способностей средних частей его мозга, по мнению Гартмана.
    Остановимся, однако, несколько минут над этим отрицательным утверждением и посмотрим поближе, каким путем эта операция могла бы быть проделана, с точки зрения г. Гартмана. Вот проф. Гер сидит за спиритоскопом; его сомнамбулическое сознание разыгрывает роль его отшедшей сестры, и он сообщается с нею посредством спиритоскопа. Ему приходит на ум сделать опыт, послать сестру в Филадельфию с поручением, касающимся дела в банке. Как он взялся за передачу этого поручения? Он высказал его громко, как если бы говорил своей сестре. Она ему ответила «да» через спиритоскоп, и дело было кончено. Так практикуется это в спиритизме. Как же разыгралась эта сцена в Филадельфии? Г-жа Гурлей тоже сидела за спиритоскопом, и ее сомнамбулическое сознание давало ей сообщение от имени ее матери. Это сообщение внезапно прерывается, и вот спиритоскоп начинает буква за буквой передавать сообщение проф. Гера. Кто же приводил в движение стрелку спиритоскопа буква за буквой, после того как Гер уже дал сестре своей поручение? Кто приводил его в исполнение? Вот наибольшая и непревозмогаемая трудность для теории д-ра Гартмана! Если б проф. Гер высказал свое поручение буква за буквой, то это было бы другое дело: можно было бы предположить телепатическое воздействие - не передачу мыслей, но передачу одна за другой букв от одного сомнамбулического сознания к другому. Но этого не было; сообщения так называемых «духов» получаются через спиритоскоп, но с нашей стороны разговор ведется устно. То же самое, но только наоборот произошло в Филадельфии, где уже была очередь г-жи Гурлей дать устно ответ невидимому посланцу проф. Гера, который в свою очередь получил это сообщение через спиритоскоп. Кто же приводил в движение его стрелку, когда г-жа Гурлей была уже занята другим делом? И кроме того, какого рода ясновидением читались буквы спиритоскопа с той и с другой стороны? Или это также в силу соотношения с абсолютом? (Здесь, вдобавок, я напомню только вскользь, что, по толкованию г. Гартмана, передача мыслей на большие расстояния может происходить не иначе как в форме галлюцинаторной. См. рубрику X главы III.)
    Прибегать для «естественного» объяснения этого факта к бессознательному вмешательству какого-нибудь живого существа, очевидно, слишком нелепо, чтобы нам на этом останавливаться.
    Но, с другой стороны, правда, ничто не доказывает, чтоб невидимым деятелем была действительно сестра профессора Гера. Одно только можем мы логично предположить: что тут был разумный и самостоятельный деятель - сознательный передатчик сообщения, - исполнивший поручение, и что этим деятелем не мог быть ни сам медиум, ни другое живое существо. Те же затруднения и те же заключения представляются нам относительно случая Луизы Мэк-Фарленд (см. выше), где сообщение было передано стуками на расстоянии тысячи миль. Кроме того, кто тут совершил превращение личности и грамматического построения речи? Анимические сообщения не имеют этой особенности - они передаются не от имени сообщающегося, но им самим.
    Для объяснения некоторых других фактов главы III можно опять-таки, прибегая к анимической гипотезе и доводя ее до крайних пределов, утверждать, что кто-нибудь, где-нибудь и как-нибудь бессознательно произвел данное явление. Возьмем, напр., случай Кардозо. Можно всегда сказать, что какой-нибудь человеческий мозг, находящийся в бессознательном соотношении с мозгами моих медиумов, был источником активным или пассивным знания, не принадлежавшего этим мозгам. Или когда медиум пишет целые речи, или говорит на языке, ему неизвестном, можно опять предположить, что причина сего не сверхземная, а земная, что мы имеем тут зрелище бессознательной игры какого-нибудь сомнамбулического сознания, находящегося где-нибудь вне кружка. Это трудно, это странно; нить, долженствующая служить соотношением, ускользает из наших рук; но логически это не невозможно. Не достает только доказательства: мы не можем найти того живущего, который был причиной явления.
    Но то же самое затруднение встает перед нами, если мы хотим доказать, что эта причина не находится в живущем. Чем же мы можем руководствоваться в отыскании этой причины? Ответ прост: покуда явление безлично, мы не имеем достаточного основания приписывать его причине неземной; но если сообщение имеет характер личный, это другое дело, и мы можем идти далее.
    Здесь-то умственные влияния анимизма приходят к нам на помощь как основа для дальнейших заключений. Вот почему изучение анимизма должно предшествовать спиритизму. Раз анимические явления будут хорошо установлены, переход к спиритической гипотезе уже не представляет неодолимых затруднений, когда мы наталкиваемся на факты, которые один анимизм объяснить не в состоянии; он расчищает нам путь и устраняет все возражения, которые обыкновенно предъявляют против спиритизма. Он-то и приводит нас шаг за шагом к тому убеждению, что то, что возможно для человека живого, возможно также и для отшедшего.
    Мы видели выше в рубрике I анимического отдела, что г-жа В. (учительница) имела обыкновение получать через собственное медиумическое письмо сообщения от покойного мужа; но вот 20 июля 1858 года совершенно неожиданно «карандаш не написал обычного, ожидаемого имени, но чужим почерком, в котором она тотчас узнала почерк Софии Свободы, какие-то шутливые слова, выражавшие ее неудовольствие по поводу неисполненного урока» и т.д. Когда наутро г-жа В. посветила Софию Свободу и показала ей полученное сообщение, то последняя тотчас признала в нем и свой почерк, и свои обычные обороты речи.
    Далее я привел также случай медиумического письма, полученного на сеансе в Медлинге через внетелесное действие Софии Свободы в то время, когда тело ее спало в Вене; и сама личность Софии была констатирована сходством почерка и всеми частностями сообщения.
    Мы видали также случаи, где сообщения получались из уст медиумов, находившихся в трансе, и что эти сообщения были без всякого колебания приписаны людям живым, ибо они носили на себе печать их личности.
    Так, мисс Мэри Брандт, находясь в Кливленде, в Америке, получила на сеансе немецкое сообщение от своей матери, находившейся в Германии, через уста дамы-медиума, совершенно для нее чужой и не знавшей немецкого языка, и этот факт совпал с тем обстоятельством, что мать Мэри Брандт в это самое время находилась в летаргии, и пр.
    Опираясь на эти факты, не имеем ли мы права прийти к такому умозаключению: если мы получаем медиумическим путем сообщения, носящие в себе все признаки, характеризующие человека живого, нам известного, и если мы находим логичным и естественным приписать помянутое сообщение этому живому человеку и заключить, что он и есть действительная причина этого проявления, то не будет ли столь же логичным и естественным в случае сообщения, носящего на себе все характеристические черты лица, которого мы знали в среде живых, ныне же отшедшего, приписать это сообщение именно этому лицу и точно так же заключить, что оно и есть действительная причина этого проявления?
    Очевидно, что аналогия тут полная и что логика требует этого заключения. Вот, насколько я понимаю, то единственное доказательство умственного порядка, то «умственное содержание», которое одно может разрешить этот вопрос. Факт этого рода имел бы огромное значение, ибо он представил бы нам положительное доказательство полной независимости нашего внутреннего существа от тела и, следовательно, доказательство независимого, самостоятельного бытия этого существа - короче, души, переживающей тело. Подобный факт был бы спиритическим фактом в истинном, специальном значении этого слова.
    Проведем далее аналогию, представляемую нам явлениями анимическими. Когда мы видим двойника живого человека, естественно и логично искать причину этого видения или этой галлюцинации в том именно лице, которого этот двойник изображает. Будь это явление телепатического или иного рода, все равно: когда говорят о явлении А. живого к Б. живому, никто не думает приписать его самому Б. или другим живущим - С. или D.; из дальнейших же справок оказывается, что, действительно, в момент явления двойника А. к Б., в чувствах и мыслях А. произошло что-то такое, что служит достаточным основанием, чтобы видеть в самом А. действительную причину его явления к Б. Вещь действительно поразительная, что в специальном труде об этом предмете («Прижизненные призраки»), где сотни случаев подобных явлений, мы не находим почти ни единого, где явление А. живого к Б. могло бы быть рассматриваемо как чисто субъективная галлюцинация без всякого признака телепатии. Раз ее чисто галлюцинаторный характер в большинстве явлений живых установлен, естественно спрашиваешь себя: что же должны мы заключить, когда вместо явления прижизненного призрака перед нами явление призрака посмертного? Ответ ясен: возможность приписать его телепатическому действию, исходящему от А. отшедшего, доказана; дело стоит только за фактами. Конечно, придет время, когда и об этом разряде явлений мы будем иметь труд столь же доказательный, как и капитальный труд Лондонского общества психических исследований о «прижизненных призраках».
    Отсюда до материализации один шаг. Если двойник живого человека может явиться не только как телепатическая галлюцинация, но и облечься в пластическую форму и если мы приписываем тогда это явление каким-нибудь таинственным способностям органических и психических сил находящегося среди нас живого субъекта, то не можем ли мы заключить в силу той же логики, что когда материализованная фигура, несомненно, представляет все характеристические черты отшедшего лица, то действительная причина этого явления, временно облеченного в атрибуты телесности, должна находиться в этом лице.
    Как мы видим, цепь аналогии полная. Но то, что было сравнительно просто и очевидно для фактов анимических, становится весьма сложным и сомнительным для фактов спиритических, ибо, что касается первых, нам легко связать причину со следствием, оба конца психической телеграфной нити могут подлежать нашему исследованию: и воспринявший воздействие, и вызвавший его нам доступны; мы констатируем, что некоторое психическое состояние в А. соответствовало некоторому воздействию в Б. И мы принимаем эту теорию причинности, не прибегая ко всякого рода гипотезам для опровержения ее. Другое дело, когда приходится констатировать явление спиритическое. Средств для проверки мы не имеем; перед нами явление, а причина его представляется только вероятною во имя логики. Положительные доказательства ускользают от нас.
    И вот, когда мы приступаем к этой проблеме, перед нами восстает во всей своей неизмеримой глубине таинственный вопрос о личности.
    Благодаря философским трудам Гелленбаха и Дюпреля, понятие личности получило развитие совершенно новое и затруднения, представляемые спиритической проблемой, уже значительно облегчены. Мы знаем теперь, что наше внутреннее сознание и наше обыденное внешнее сознание не одно и то же, что наша личность, которая есть результат нашего внешнего сознания, не может быть отождествлена с тем я (ego), которое принадлежит внутреннему сознанию, или, короче, что то, что мы называем нашим сознанием, не одно и то же, что наше внутреннее я. Итак, следует делать различие между личностью и индивидуальностью. Личность есть результат организма, а организм есть временный результат индивидуального трансцендентального начала. Экспериментирование в области сомнамбулизма и спиритизма подтверждает эту великую истину. Как только личность или внешнее сознание усыплено, появляется что-то другое, мыслящее и водящее, не отождествляющее себя с усыпленной личностью и отличающееся своими собственными характеристическими чертами; для нас это индивидуальность, которую мы не знаем, но она знает ту личность, которая спит, помнит ее поступки и мысли.
    Если мы хотим допустить спиритическую гипотезу, то ясно, что только внутреннее ядро, это индивидуальное начало и может пережить тело и все, что некогда принадлежало его земной личности, будет для него только делом памяти.
    Вот ключ для уразумения спиритических явлений. Если трансцендентный субъект был соединен с телом во время своего феноменального проявления, то не логично допустить, что по отрешении от тела это проявление может опять иметь место так или иначе в мире феноменальном через посредство какого-нибудь другого человеческого организма, более или менее открытого для впечатлений трансцендентального порядка. Раз это будет допущено, ясно, что подобного рода проявление, если оно имеет целью признание своей земной феноменальности или личности, может быть достигнуто не иначе как усилием памяти, воссоздающей черты земной личности. Это усилие должно, естественно, становиться все более и более трудным, ибо память о земной личности должна с течением времени все более и более слабеть. Короче, индивидуальность удерживается, личность стушевывается. Вот почему вопрос о «самоличности духов» есть камень преткновения в спиритизме; вот почему доказательные случаи этого рода очень редки; вот почему они более или менее, необстоятельны или содержат только какие-нибудь характерные обычные черты, воскресающие в памяти с тою единственно целью, чтобы личность была признана; и вот почему случаи этого рода обыкновенно относятся ко времени, более или менее близкому к смерти. Здесь не мешает, кстати, указать, почему медиумические сообщения не могут дать нам удовлетворительного понятия о мире духовном и его жителях; мир трансцендентный есть понятие, столь же несоизмеримое для мира феноменального, как и понятие о четвертом измерении пространства; мы не можем иметь о нем никакого представления; нужно хорошенько проникнуться этой истиной.
    Нам остается теперь проверить из опыта, существуют ли случаи сообщений из того мира, где самоличность сообщающегося, несомненно, доказана. При этом нам прежде всего надлежит установить, что именно мы должны признать критериумом личности. Умственное и нравственное содержание - вот что составляет личность. Умственное содержание кристаллизуется в памяти, верной хранительнице событий и совокупности всех отношений целой человеческой жизни, которые никогда не могут быть тождественны с событиями и отношениями жизни другого человека; память же есть верный отпечаток умственных приобретений, верований и убеждений, являющихся результатом целой жизни, отличной от всех других. Что касается до нравственного содержания, то выражением его является характер: он также имеет свои отличительные черты, настолько отличительные, что они налагают печать индивидуальности даже на внешние формы своего проявления, которые, так сказать, кристаллизуются в некоторых внешних принадлежностях организма. Таковы: речь, почерк, орфография и, наконец, вся внешность.
    Итак, если мы получим медиумическим путем сообщение, которое носит в себе вышеупомянутые несомненные черты личности, то разве мы не имеем права, - устранив сперва всякую возможность ошибки и подвергнув данный случай критике, имеющей в виду все три источника познавания, указанные нам Гартманом, и все «семь способов объяснения», изложенные им в его послесловии, - отнести это сообщение к той причине, которая сама себя указывает.
    Посмотрим же, можем ли мы представить факты, отвечающие подобным требованиям. Случаи, свидетельствующие более или менее удовлетворительно о тождественности проявляющейся личности, разбросаны по всей спиритической литературе. Каждый случай подобного рода должен отвечать за себя, выдерживая или не выдерживая критики, смотря по вескости предъявляемых доказательств.
    Большинство этих фактов убедительно только для заинтересованного лица, которое большею частью одно только и может судить о самоличности сообщающегося; и вот тут-то с точки зрения критики и представляется слабая сторона сообщений, ибо присутствующее лицо всегда может быть принято за бессознательный их источник. Следовательно, чтобы подобное сообщение имело объективное, удовлетворительное значение, надо, чтобы оно или получилось в отсутствие заинтересованного лица, или носило в себе такие внутренние или внешние черты, на которые присутствие этого лица не может иметь влияния; доказательство будет полным, когда оба условия будут соединены.
    Национальный язык и почерк вот неотъемлемые, существенные и несомненные атрибуты всякой личности, представляющие в то же время наглядное мерило «личного уравнения», как выражается г. Дассье. Речь и почерк - вот внешняя форма, так сказать, вещественное доказательство, коим личность заявляет себя во всех общественных отношениях, и здесь (в явлениях медиумических) независимо от влияний присутствующих лиц. Я начну с фактов этой категории, а потом перейду к тем, кои содержат в себе внутренние существенные черты, свидетельствующие о тождестве лица. В главе III мы уже видели немало фактов, отвечающих всем требуемым доказательствам этого рода, и это значительно сократит нам объем настоящей последней главы. Для систематического изучения совокупности фактов, происходящих при помянутых выше условиях, и имеющих поэтому служить оправданием спиритической гипотезы, я подведу их под несколько общих рубрик и для каждой из них представлю несколько соответствующих примеров.