СОВЕТ В ЛЕСУ

Письмо XVI

СОВЕТ В ЛЕСУ

   Однажды ночью, желая дать своей душе отдых от её трудов, я удалился в сосновый земной бор в одном из штатов Новой Англии. Я подыскал себе место, где, как ожидал, мог бы побыть в одиночестве; но едва я погрузился в свои мысли, как услышал какой-то странный звук. Он не был похож ни на один из земных звуков, так как был необычайно тонок и пронзителен; и тут я понял, что это песня (если можно назвать это песней), и поют её мои собратья по этому миру, не освещаемому лучами солнца. И тут они сами неожиданно выпрыгнули на поляну позади меня, сели вкруг и стали ждать. Затем я увидел свет явно не земного происхождения. Это был свет костра; и тут я догадался, что передо мной — группа индейцев, готовящаяся к исполнению какого-то обряда своей древней религии.
   Они не приглашали меня присоединиться к их церемонии, да и я тоже не приглашал их присоединиться к моим размышлениям. Поэтому я так и остался в стороне наблюдать за ними.
   (Да, в этом мире нет той скрытности, что у вас, поскольку здесь царят гораздо большее понимание и бóльшая терпимость.)
   Вскоре перед моим взором развернулась панорама какого-то странного танца. Оставаясь все так же в кругу, они вертелись вокруг яркого огня, пели и подпрыгивали. Я не понимал слов их песни; но я мог читать их мысли по создаваемым ими мыслеобразам, и я понял, что они отмечают годовщину (отсчитанную бог весть по какому лунному исчислению) какой-то индейской резни, в которой они принимали участие сто, или двести лет тому назад.
   И сутью этого танца, его движущей силой была ненависть к белым, изгнавшим их с принадлежавших им прежде охотничьих угодий.
   Шокированный, и в тоже время завороженный этим видом душ аборигенов Америки, я продолжал наблюдать за ними.
   И хотя я не силен в магических ритуалах, я вскоре понял, что у этого танца есть своя цель и метод достижения этой цели, которая была явно враждебной.
   Распаляя себя, и концентрируя свои мысли, они тем самым старались распалить и души определенного рода людей в Соединенных Штатах — людей с низким уровнем интеллекта, но наделенных бурным психическим темпераментом — и подтолкнуть их к жестоким, разрушительным действиям.
   "Так вот для чего они здесь собрались", — подумал я.
   После этого я создал стену вокруг своих мыслей, чтобы их не могли воспринимать индейцы. Да, я способен это делать; и не только я, но многие из тех, кто живет в мире, расположенном выше земного.
   Я ощущал терпкий, свежий запах сосен, я чувствовал как усиливается ветер, врывающийся на поляну, казалось, что ветер откликнулся на их призыв, и теперь предлагает им в помощь свою силу. Вы должны знать, что хотя сами стихии имперсональны, они населены полу-личностными элементами; и каждое существо, развившее в себе в одной или в нескольких жизнях соответствующие способности, может управлять как стихиями, так и живущими в них полу-личностными элементами, направляя их либо на добрые, либо на дурные цели.
   Глядя на все это со стороны, я замечал, как ветер подхватывает и уносит с собой мысли и страсти этих давно умерших людей, этих душ, не сумевших из-за влияния собственных жизненных тенденций освободиться от притяжения материи, от той астральной гравитации, которая привязывает к земле так много душ.
   Итак, глядя на них, и мысленно перемещая свое сознание на большие расстояния (этому я здесь тоже научился), я замечал, какое влияние этот ритуал мщения и угрозы оказывал на умы некоторых, находящихся вдали от этого места, людей. Я замечал, как в их мысли прокрадывается ненависть — ненависть к цивилизации, будучи частью которой, они так и не смогли разобраться со своими собственными желаниями.
   Я знал, что в эту ночь, и на следующий день, и в продолжение ещё нескольких дней после этого будут происходить вспышки жестокости, будет разрушаться собственность, а законопослушные люди окажутся в опасности.
   Моё сердце наполнилось грустью, ведь раньше я даже не предполагал, насколько реальна нависшая над моей страной в это кризисное время опасность, вызванная кармой, которую создали ещё первые поселенцы. Разумеется, они полагали, что поступают правильно, избавляя себя и избранную ими землю от простодушных, и в то же время таких сложных туземцев, чья цивилизация была старше, чем цивилизация Европы, и которые любили эту землю так, как могут любить её только люди, познавшие свободу на её просторах.
   Когда магическая пляска закончилась, и её участники начали один за другим исчезать среди лесных теней, я решительным шагом направился прямо к центру круга, желая поговорить с любым, кто выразит желание откликнуться на моё предложение знакомства.
   Неожиданно я столкнулся лицом к лицу с величественным вождем, голова которого была украшена тем убором из длинных перьев, где каждое перо символизирует какой-либо смелый поступок, или какое-либо иное достижение его обладателя. (Какая, однако, это была замечательная традиция! Какой стимул к активной деятельности! Каждый краснокожий получал свидетельство о своих достижениях в виде пера к головному убору.)
   Лицом он походил на ястреба, а его глаза светились внутренним огнем; такая интенсивность чувства и мысли может проявляться лишь у лидера, у человека, способного повелевать другими людьми.
   И я обратился к нему мысленно, поскольку не знал ни слова из его языка:
   — Я только что стал невольным свидетелем вашей церемонии. Не могли бы вы немного рассказать мне о ней? Насколько я понял, она была направлена на мир людей, которые еще не перестали дышать.
   Взмахом своей властной руки он приказал удалиться всем оставшимся спутникам, еще не успевшим покинуть поляну, и вскоре мы остались одни — только он и я.
   — Я пришел как друг, — сказал я, заметив, что он колеблется.
   И это было правдой; поскольку, несмотря на все его предпринимавшиеся по неразумности попытки причинить вред, чувствовалось, что в его душе живет сознание справедливости, та способность избирать между истинным и ложным, то предчувствие закона, которое, будучи достоянием разума, придает ему особое достоинство, и вызывает уважение окружающих. Он вовсе не был похож на дилетанта, промышляющего омерзительным, первобытным колдовством, но, скорее, на священника, требующего воздаяния, на племенного полубога, который в один прекрасный день может стать не разрушительной, но созидательной силой, орудием великого Духа Америки, о котором я говорил в одном из прошлых писем, Прядильщика Судеб, отвечающего за нашу страну.
   Мы смерили друг друга глазами, и я отбросил занавес, скрывавший до того мои мысли, дабы он смог увидеть мой разум своим разумом и понять, что я уважаю, и в некоторой степени даже понимаю его.
   — Ты видел то, что ты видел, — сделал вывод вождь.
   — А ты не возражаешь против моего присутствия?
   — Нет.
   Я всё ещё ощущал свежий запах соснового леса, и мой новый знакомый тоже величественно запрокинул голову и, казалось, пил этот запах.
   — Свобода прекрасна, — сказал он, — и земля эта раньше была нашей.
   Он как будто оправдывал себя и своих спутников, и я понял, что он уловил в моих мыслях осуждение. Я был рад убедиться в том, что могу общаться с ним непосредственно — разум к разуму; так же как рад я был каждой возможности расширить горизонты своего знания и завести знакомство с человеком, обладающим сильной волей.
   — Но свободная земля должна быть открыта для всего мира, — сказал я, — и для тебя, и для меня, и для всех других людей и моей, и твоей расы.
   — Мы так не думаем, — последовал ответ.
   — Но, — настаивал я, — разве мы оба — и ты, и я — не наслаждаемся сейчас этой свободой?
   Довольно сложно передать словами те мгновенные вспышки мыслей, которые мы адресовали друг другу, те картинки, которые то и дело возникали между нами, пока я старался деликатно, но настойчиво убеждать его в том, что для благополучия его расы вовсе не требуется уничтожать мою.
   Я рассказал ему о том, как душа, на время покидающая землю, возвращается туда вновь, но уже в другой форме, и эта мысль оказалась для него настолько новой, что мне пришлось за недостатком слов представлять свою мысль во всех мельчайших деталях. Я рассказал ему, что многие сотни его сородичей, и в том числе — наиболее знаменитые из них, уже вернулись в материальный мир, в ту Америку, которую они любили раньше, что у них теперь белые тела, и распознать их можно только по особой остроте взгляда, по походке, да еще некоторым особенностям речи и поведения.
   Он слушал меня в изумлении, и даже с каким-то болезненным интересом; поскольку угадывал своим внутренним знанием, которое здесь (по эту сторону жизни) практически невозможно обмануть; и он верил моим словам.
   — А не обманываешь ли ты сам себя? (Иного вопроса я и не ожидал.)
   Тогда я рассказал ему о своих прошлых жизнях, которые помню теперь достаточно ярко, и привел ещё несколько доказательств того, что мои слова — не самообман.
   — Но какая жизнь ждет моих людей, если они станут белыми? — не то вопросительно, не то утвердительно сказал он.
   И он принялся представлять мне картинку за картинкой, рисующие повседневную жизнь рядового белого американца: школу с чадящей печью и спертым воздухом, дом с закрытыми дверьми и окнами, "молельню", где шепчущий, или наоборот — крикливый проповедник разглагольствует о вещах, о которых не имеет никакого представления, перед теми, кто либо верит ему, либо не верит. Он как бы в насмешку нарисовал передо мной одежду белого человека из самых низких слоев общества: тесные и неудобные ботинки, вызывающие зуд брюки, отвратительную шляпу, натирающую плешь на голове, и воротник. Он намеренно изобразил бумажный воротник — засаленный и обвисший по краям.
   Далее он представил мне — как будто стараясь продемонстрировать широту своих наблюдений — контору в каком-то городе, где сидящие на стульях клерки согнулись в три погибели над бухгалтерскими книгами, в которых были только цифры, цифры, — длинные ряды цифр (своего рода вампум бледнолицего). И это занятие действительно казалось чересчур мелким для души краснокожего, наслаждавшейся свободой в своих родных лесах.
   — И стоит ли им возвращаться за этим на свою родную землю? — спросил он.
   — Но душа должна испытать всё, — ответил я.
   Эта мысль тоже оказалась для него новой, и его брови в раздумье сошлись на переносице.
   — Для чего душе испытывать всё? — спросил он.
   — Чтобы вернуться к своему Богу обогащенной знанием, — сказал я.
   — Своему Богу.
   При этой мысли в его глазах мелькнул какой-то странный огонек, однако лицо его осталось неподвижным.
   — Да, — сказал я, — ведь и мой Бог, и твой Бог, — оба они — Бог.
   — Богов много, — ответил он, — есть Великий Дух, есть и другие.
   — Но в центре каждого из них, — убеждал я его, — есть место, есть корень сердца, и он одинаковый у всего, что существует; и в каждом сердце есть то единое, что не знает различий; такой центр есть и в твоем сердце, и в моем, и в сердцах почитаемых нами Богов.
   — Ты узнал об этом в одной из тех душных школ? — спросил он.
   — Нет. Я не знал этого, даже когда уже стал стариком там на земле, я узнал об этом уже после того, как попал сюда. На земле я скорее гордился своей обособленностью.
   — Значит, здесь можно научиться новым религиям? — спросил он удивленно.
   — Если удастся найти учителя, — сказал я.
   — Но для чего здесь нужны новые религии?
   — В центре каждой религии, — ответил я, — тоже есть такое место, в котором все они едины. Точно так же у каждой расы, — подчеркнуто продолжил я, так как заметил, что мои слова вызывают в нем сомнение, — у всех рас есть корень единства. Краснокожий человек — брат, а не заклятый враг бледнолицего. Так для чего же тебе вредить потомкам тех людей, которые много лет назад думали, что поступают правильно, расширяя свои владения на этой земле?
   — Но я не мстил им ради самой мести.
   — Значит я неправильно понял суть вашей колдовской песни.
   — О! — воскликнул он, — ты уловил чувства моих детей, а они не видят ничего дальше своих чувств. Я хочу лишь уничтожить нынешнюю жизнь, чтобы могла вернуться старая.
   — Но ведь настоящее, — сказал я, — это всегда отрезок пути, ведущего в будущее. И те мои и твои люди, которые переродятся — то есть те из них, кто уже готов идти дальше пойдут рука об руку по этой земле. Вместе с теми, кто еще приедет к ним из-за океана, они составят новую расу. И благодаря трудам тех немногих белых, которые смогли оценить и изучать традиции и цивилизацию краснокожих, стараясь при этом спасти их от полного уничтожения, история старого леса станет достоянием этой новой расы, которая возникнет в результате слияния твоей и моей расы, и ещё многих других рас. И каждый год на некоторое время, когда жизнь новой расы уже наладится, мальчики и девочки, мужчины и женщины этой расы будут уходить на лоно дикой природы и наслаждаться свободной жизнью в палатках и беседами у костра, и тогда мы, наконец, станем братьями, настоящими братьями по крови, и все старые раны затянутся. Можешь ты признать меня своим братом?
   Он кивнул.
   — Передашь ли ты своим людям добрую весть о новой расе, во всех приобретениях которой будет и их доля?
   Мы долго стояли, гдядя друг другу в глаза, и я о многом рассказал ему, но здесь я не смогу передать всего, о чем мы говорили, иначе мне пришлось бы водить вашей рукой много часов подряд. Но в конце концов он понял меня.
   Я верю, что он расскажет своему народу обо всем, что услышал, и дети новой Расы, таким образом, будут избавлены хотя бы от одной из подстерегающих их опасностей.